?

Log in

No account? Create an account
Жак Деррида
Одноязычие другого
или протез первоначала


Дэвиду Уиллсу


     Устный вариант данного текста, более короткий и отличный по форме, был представлен на коллоквиуме, который был организован Эдуардом Глиссаном и Дэвидом Уиллсом и проходил с 23 по 25 апреля 1992 г. в Луизианском государственном университете, в Батон-Руж.
     Та конференция, под заглавием «Echoes from Elsewhere/Renvois d’ailleurs», была интернациональной и двуязычной. Необходимо было поставить проблемы франкофонии вне пределов Франции, проблемы языкознания или литературы, политики или культуры.
     Более ранний набросок этого исследования уже был прочитан на коллоквиуме, организованном в Сорбонне Международным институтом философии под руководством Кристины Бюси-Глюксман.

______________________________


     «Нехватка» не заключается в незнании языка (французского), но в не-владении соответствующего языка (будь то креольский или французский). Властная и авторитарная интервенция французского языка лишь продлевает процесс нехватки.
     Притязания данного соответствующего языка, следовательно, проходят через критическую ревизию французского языка <…>
     Такая ревизия могла бы принять участие в так называемом анти-гуманизме, насколько французская языковая гегемония осуществляется посредством механизма так называемого «гуманизма».
ЭДУАРД ГЛИССАН,
Антильская речь, Seuil, 1981, с. 334.


     Се, рождение в язык, сквозь переплетение имён и тождеств, которые оборачиваются одно вокруг другого: ностальгическое кольцо единственного. <…> В этой истории, я глубоко верую в это, язык сам по себе был завистлив.
АБДЕЛЬКЕБИР ХАТИБИ,
Двуязычная любовь, Fata Morgana, 1983, с. 77.



1


     – Вообрази себе, представь кого-либо, кто культивировал бы французский язык.
     То, что зовётся французским языком.
     Кого культивировал бы французский язык.
     И кто, как французский гражданин, был бы, к тому же, и субъектом французской культуры, как говорится.
     А теперь предположи, к примеру, что однажды сей субъект французской культуры сказал бы тебе на хорошем французском:
     «Я знаю лишь один язык; он не является моим».
     Или даже ещё лучше:
     Я одноязычен. Моё одноязычие пребывает, и я зову его своим пребыванием; оно как будто бы одно, и я остаюсь внутри и его обживаю. Я обжит им. Одноязычие, которым я дышу, есть для меня мой элемент. Не естественный элемент, не прозрачность эфира, но абсолютная среда обитания. Непроходимое, несомненное: я не могу отвергнуть его, если только не засвидетельствую его вездесущность во мне. Это я. Для меня одноязычие есть я. Что не означает, и ты не верь, будто я являюсь некой аллегорической фигурой того животного или той истины, что зовётся одноязычием. Но я не буду самим собой вне его. Оно учреждает меня и даже диктует мне сущность вещей, а также предписывает мне монашеское одиночество; как если бы, даже ещё не научившись говорить, я был связан какими-то клятвами. Этот неиссякаемый солипсизм есть я прежде себя самого. Намертво.
     И всё же он никогда не будет моим, этот язык, единственный, на котором мне суждено говорить, насколько речь возможна для меня в жизни и смерти; ты видишь, никогда не будет сей язык моим. И, говоря по правде, никогда не был.
     Ты сразу же поймёшь источник моего страдания, место моей страсти, моих желаний, моих молитв, призвание моих надежд, раз уж этот язык проходит прямо через них. Но я заблуждаюсь, заблуждаюсь, когда говорю о прохождении и месте. Ибо всё это на побережье французского языка, единственно, и никогда ни внутри, ни снаружи него, на ненаходимой линии его края, искони, намертво, и мне интересно, кто мог бы любить, наслаждаться, молиться, умирать от боли или просто умирать, легко и просто, на другом языке или не говоря никому об этом, и даже не умея говорить.
     Но прежде всего, и это двойная грань острого меча, который я хотел бы вверить тебе, почти не говоря ни слова: я страдаю и наслаждаюсь тем, что говорю тебе на нашем вышеупомянутом обычном языке:
     «Да, я знаю лишь один язык, и всё ж он не является моим».

     – Ты говоришь невозможные вещи. Речь твоя не выдерживает критики. Она всегда будет непоследовательной, «inconsistent», как по-английски говорится. Очевидно непоследовательна, в любом случае, безосновательна в своём феноменальном красноречии, ибо риторика её причиняет невозможное значению. Твоё утверждение бессмысленно, не имеет никакого смысла, ты и сам видишь, как оно опровергает само себя. Кто мог бы знать язык, который не являлся бы его? Особенно если кто-то заявляет, как ты настаиваешь, что он знает лишь один, только один, один-единственный? Ты предъявляешь своего рода торжественное свидетельство, которое глупейшим образом запутывается в логическом противоречии. Кое-кто, возможно, поставил бы худший диагноз в таком серьёзном случае, диагноз неизлечимой болезни; твоё предложение уничтожает само себя в логическом противоречии, усиленном перформативным или прагматическим противоречием. Оно безнадёжно. Перформативный жест высказывания в своём акте показывает обратное тому, что заявлено в утверждении, то есть некоторая истина, правда. «И, говоря по правде, никогда не был», – ты осмелился сказать. Тот, кто говорит, субъект акта высказывания, ты сам, о да, субъект французского языка, следует понимать, совершает нечто противоположное тому, что говорит. Как если бы, на одном дыхании, ты лгал, признаваясь во лжи. Невероятная ложь, подрывающая доверие к твоей риторики. Ложь изменяет себе в содеянном действии, речевом акте. И таким образом доказывает, практически, противоположное тому, что твоя речь намерена заявить, доказать, подтвердить. Люди никогда не перестанут осуждать твои бессмыслицы.

     – Хорошо, но тогда почему же они не перестанут? Почему должно это продолжаться? Даже тебе, кажется, не удаётся себя убедить, и ты множишь свои возражения, всегда одни и те же, ты истощаешь себя в избытке.

     – В тот момент, когда ты говоришь по-французски, что французский – на котором ты так говоришь, здесь и сейчас, который представляет наш мир умопостигаемым, более или менее (кому мы говорим, однако, для кого? и будем ли когда-либо переведены?) – итак, это не твой язык, хотя другого ты не знаешь, ты не только обнаруживаешь себя застигнутым в «перформативном противоречии» акта высказывания, но ты усугубляешь логическую абсурдность, ложь, по сути, или даже клятвопреступление внутри утверждения. Как кто бы мог знать не зная лишь один язык, который не был бы его? Его собственным? Как же он его тогда знает? Как тогда мог бы он заявлять о каком-либо знании его? Как можно так сказать? Зачем тогда хотеть разделять это знание с другими, ссылаясь при этом, в таком же порыве того же наречия, на то, что он не знает и не говорит ни на каком другом языке?

     – Хватит. Перестань шутить эти шуточки, пожалуйста. Кому сегодня делается поспешный упрёк в «перформативном противоречии»? Тем ищущим, вопрошающим самих себя и препровождающих порой время, завязывая на себе эти узлы. Иные немецкие и англо-американские теоретики верят, будто открыли здесь неотразимую стратегию; они сделали это детское орудие своей специальностью. Время от времени их можно застать в нападении с одним и тем же критическим орудием в руках на того или иного противника, преимущественно на франкоязычных философов. Порой французские философы сами привозят из-за границы это орудие или отмечают его национальной печатью, когда у них обнаруживаются такие же враги, «внутренние враги». Примеров можно привести массу. Это детское вооружение состоит лишь в одном слабом полемическом изобретении. Его механизм сводится буквально к следующему: «О! Так Вы задаётесь вопросом об истине. Что ж, именно в этой степени Вы таки в истину не верите; Вы опровергаете возможность истины. В таком случае, как можете Вы ждать, что Ваши утверждения будут приняты всерьёз, когда они изъявляют какие-то притязания на истину, начиная с Ваших так называемых вопросов? То, что Вы говорите, не истинно, поскольку Вы ставите истину под вопрос. Давайте! Вы же скептик, релятивист, нигилист; Вы несерьёзный философ! Если Вы станете продолжать, Вам отведут соответствующее место по ведомству риторики или литературы. А если пойдёте и того дальше, суд изгнания, возможно, будет строже. Вас пропишут по ведомству софистики, поскольку то, что Вы делаете, и располагается в провинции софистов; она недалека от лжи, клятвопреступления и лжесвидетельства. Вы не верите в то, что говорите; хотите ввести в заблуждение нас. И теперь, дабы смутить и победить нас, пожалуйста, Вы разыгрываете роль изгнанника и рабочего-иммигранта, пожалуйста, Вы заявляете, по-французски, что французский был всегда для Вас иностранным языком! Довольно же! Если бы это было правдой, Вы бы и не знали, как такое сказать; не знали бы, как хорошо это сказать!»
     (Я обращаю твоё внимание на первое упущение: до сих пор я ни слова не сказал об «иностранном языке».
     Когда я говорил, что язык, единственный, который я знаю, не мой, я ведь не сказал, что это иностранный для меня язык. Есть разница. Это совсем не одно и то же, мы к этому ещё вернёмся.)
     Такое положение вещей старо как мир – во всяком случае, старо как философия – оно не утомляет обвинителей. Мы сделаем эвфемистическое заключение, что у них короткая память. Их нельзя ничему научить.
     Давай не будем воскрешать сей спор. Мысль моя находится в другом месте, и даже если я бы не пытался отвечать, и так часто, такому типу возражений, это мне не помешало бы в данный момент неколебимо располагаться внутри провокации так называемого «перформативного противоречия», именно сейчас, когда фраза стала отравлена клятвопреступлением и логическим несоответствием. Ничто не помешает мне повторить всякому, кто захочет это услышать – и подписать это публичное заявление:
     «Возможно быть одноязычным (я вполне таков, разве нет?) и говорить на языке, который не является своим».

     – Тебе остаётся лишь продемонстрировать.

     – Что ж, пожалуй.

     – Дабы продемонстрировать нечто, сперва необходимо понять, что ты хочешь демонстрировать, что ты имеешь в виду или что хочешь ты иметь в виду, что ты смеешь иметь в виду, когда столь долгое время, согласно тобою же сказанному, было необходимо помыслить такую мысль, которая ничего не имеет в виду.

     – И то правда. Однако позволь мне сказать, что «демонстрация» также означает нечто ещё, и именно это нечто ещё, ещё одно значение, ещё одна сцена демонстрации, важна для меня.

     – Я слушаю. Что значит то свидетельство, которое ты хочешь подписать?

Метки:

Latest Month

Июль 2013
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Syndicate

RSS Atom
Разработано LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow